она все-таки – Фролова или Рабинович?
Большой семейный совет порешил: да, папа еврей, но живёт-то девочка не в Израиле, а в России, зачем же ей еврейский паспорт? Отменяют вроде пятый пункт, а вдруг восстановят? Потом ведь Наташенька – крещёная, какая же она иудейка?
Абраша (в который раз!) уступает, и он, Абрам Моисеевич Рабинович, становится отцом русской дочери Натальи Александровны Фроловой!
…Именно здесь автор хочет объяснить, почему эта история любви, такая красивая и благородная, вызывает у него печаль. Она огорчает его не потому, что дитя, плод любви двух хороших людей, не будет в праздник Пейсах есть мацу, посещать синагогу, не будет знать еврейского языка, истории, культуры, традиций и обычаев еврейского народа. И завершит свой жизненный путь, чего доброго, на христианском кладбище под крестом. Ладно. Бог с ним, много сейчас таких евреев в России…
Главная беда, по-моему, в том, что в мире одним евреем (еврейкой) стало меньше. А если допустить, что у Наташи будут дети, то это количество увеличится вдвое, а если посчитать её внуков, то втрое, вчетверо… Только в этом случае еврейский народ потеряет пять—шесть человек.
Теперь читатель понимает причину моей печали?
Мне могут возразить: что же дурного в том, что русских в России стало больше, а евреев чуть меньше? В конце концов, главное – люди, они остаются людьми независимо от национальности.
Вопрос вполне резонный. Но снова отвечу вопросом на вопрос.
Почему русские, белорусы, украинцы, молдаване не так болезненно реагируют на брак с евреем?
Да просто потому, что заранее знают: потомство в новой семье никогда не станет еврейским.
Иное дело евреи. Здесь этнос тает буквально на глазах, как апрельская льдинка на солнце. Вы скажете – за счет эмиграции в другие страны? Не совсем так. За счет ассимиляции. Бескровного стирания с лица земли целого народа.
По данным журнала «Ной» (1997, №20), «… без ассимиляции евреев в мире могло бы быть 25 миллионов, сегодня же их 13 миллионов».
Нет-нет да встретишь вдруг у русского, украинского мужчины, у белорусской, литовской женщины печальные еврейские глаза, совсем не «славянский» нос, смоляные кудри, неожиданную мягкость, застенчивость, свойственные чаще всего еврейскому характеру. Спросите у русских, они прямо укажут вам на так называемых полтинников, которых, между прочим, не очень-то жалуют…
Эти полукровки, дочери и сыновья еврейских отцов и матерей, не считают себя евреями, не знают ни слова по-еврейски – они с рождения христиане.
Дело в том, что еврейско-христианские браки за годы советского атеизма стали обыденным, повальным явлением.
Хорошо знаком с этим явлением и автор этих строк.
Мой двоюродный брат был дважды женат и оба раза на русских женщинах. В результате – русская дочь, два русских внука, которые о еврействе знают примерно столько же, сколько знает каждый из нас о нравах и обычаях какого-нибудь туземного племени, обитающего в дебрях Амазонки. Мой дядя, брат моего отца, был женат на русской, в результате чего мой второй двоюродный брат, его дочь, её дети – все стали русскими, ушли из еврейства навсегда. Мой племянник, женившись на русской, дал христианскому миру сына и дочь, а от них – трех русских внуков.
Что в этом плохого?
Смешно утверждать, что сам факт любви, духовной, человеческой близости с нееврейкой вредны, отвратительны, уродливы.
Но ведь вот что замечательно.
Все эти, с позволения сказать, «бывшие евреи» ведут себя удивительно странно, я даже сказал бы, комично, уродливо.
Нельзя сказать, что они наотрез отказались от своих еврейских родственников, от еврейских друзей. Интерес к еврейской жизни, если он у них и проявляется, то как-то скрытно, исподтишка.
Есть у меня приятель Ося Гофшмасер, которого я знаю не менее пятидесяти лет. Разговаривая со мной по телефону о евреях, он называет их либо шведами, либо «эти люди»… В таких случаях я сразу понимаю, что дома его русская жена Настасья. Он стесняется! Боится! Почтенный семидесятипятилетний человек вынужден маскироваться, как нашкодивший мальчишка!
…Как-то я интервьюировал известного летчика-испытателя, Героя Советского Союза, человека, которым еврейский народ вправе гордиться.
И этот старый человек, как-то жалко хихикнув, признался:
– Я по-еврейски знаю всего лишь одно слово… Как же это… Меня в детстве так бабушка называла…
Он продолжал напрягать память:
– Шима… Шилала…
– Шлимазл? – подсказал я.
– Да, да, – радостно закивал он.
– Простите, у вас жена русская? – поинтересовался я.
– Да, а как вы угадали? – искренне удивился он…
Стоило ли ему объяснять, что мои родственники и приятели, женившись на нееврейках, повторяют одну и ту же схему: крестят детей, дают им любые, но только не еврейские имена, записывают их неевреями, дают им фамилии своих жён.
И сами эти отцы постепенно отдаляются от своего народа, чаще всего не понимая, что это вызывает у их нееврейских родственников не радость, а, напротив, некую жалость, чувство, смахивающее на презрение. Не зря есть русская поговорка: «Еврей крещёный, что вор прощёный».
Ни одна русская, белоруска, украинка не стала бы в угоду еврею-мужу учить еврейский язык, делать обрезание сыновьям, называть детей Абрамчиками и Нехамачками, посещать синагогу и отказываться, стыдиться своей православной родни.
Если вы, читатель, возмущены моими мыслями, не согласны со мной, укажите мне, пожалуйста, такой смешанный брак, где нееврейская половина отказалась от своего народа и целиком перешла в еврейство.
Я таких случаев не знаю.
Ион Деген
Плюсквамперфект
Благословенная Германия! В какой ещё стране он смог бы найти такую Хильду?
В широком окне спальни рождалось августовское утро. Утро субботы. Хильда, сбросив с себя ненужную простыню, свернулась клубком на боку. Тёплая. Ублаготворённая. Борис приподнялся на локте. Он упивался зрелищем, которое в течение почти года каждое утро перехлёстывало через край его естества, снова и снова пробуждая в нём нежность и вожделение, хотя, казалось, после такой ночи для вожделения уже не оставалось места. Господи! Как она прекрасна! Не преступлением ли было бы не приехать в Германию?
Борис вспомнил дурацкие споры шесть лет назад. Ехать или не ехать? Даже тогда задавать подобный вопрос было, по меньшей мере, идиотизмом. Отец, доктор химических наук, заведующий отделом, уже три месяца не получал зарплаты. Несколько лабораторий в его институте сдали под какие-то сомнительные конторы и забегаловки. Семья существовала на скудные гонорары, которые мама изредка получала от своих пациентов. В больнице тоже забывали платить врачам. Его повышенная стипендия выглядела смехотворно на фоне внезапно взлетевших цен. На переходе в метро можно было собрать большую милостыню.
Борис в ту пору кончал четвёртый курс математического факультета университета. Что ждало их в будущем? Поговаривали о возможных еврейских погромах. Даже бабушка перестала возражать против необходимости выезда.
Разногласия в семье возникали только по поводу страны, в которую можно эмигрировать. Никто не возражал против Америки. Но двери в Америку закрыли наглухо. Об Израиле мама не хотела даже слышать. Рисковать жизнью Бореньки, их дорогого мальчика? Не для того она в муках родила своего сына и посвятила ему всю свою жизнь, чтобы Боренька стал пушечным мясом в каком-то паршивом Израиле. Отец взывал к благоразумию. Он объяснял, что в Израиле единственный сын не может служить в боевой части без согласия родителей. Но увещевания отца остались не услышанными. А против Германии был отец.
По-видимому, бабушка соглашалась с ним. Молча. Бабушка никогда не противоречила невестке, какие бы глупости та не проповедовала. Только бы в семье царил мир. Аргументы отца казались Борису убедительными, но очень комфортно не иметь собственного мнения и полностью полагаться на волю родителей.
– Ты забыла, что почти все твои родные погибли в Бабьем яру, – говорил отец, – и просить у немцев милости впустить нас в их страну ты пойдёшь в немецкое посольство по тем же улицам, по которым немцы вели твоих родных на смерть. А в самой Германии? Представляешь себе, каково нам будет там, если в каждом встречном почудится убийца наших близких?
Странно, но отец не упоминал дедушку, своего отца.
Историю дедушки Борису, ученику седьмого или восьмого класса, рассказала бабушка.
Они поженились за несколько дней до начала войны вопреки воле родителей, считавших, что таким молодым и необеспеченным ещё не следует жениться. В первый же день войны она проводила мужа до военкомата, а оттуда – к эшелону, уходившему на фронт. Бабушке в ту пору было девятнадцать лет. Она успела окончить первый курс медицинского института. С институтом она эвакуировалась в Челябинск. Только в начале 1943 года впервые
